Проект библиотеки-читальни
им. И. С. Тургенева
Шалаш культурного наследия
 
О проекте
Контакты
 
ГлавнаяНовостиБазы ВыставкиПерсоналииДокументыПубликацииКарты
История библиотек
Краеведение
Библиографии
Партнеры

"Несвоевременный Тургенев".Выступление В.В. Ерофеева на круглом столе в Библиотеке

25 ноября 2014 года на круглом столе, организованном Библиотекой-читальней им.И.С.Тургенева в рамках Международной научной конференции «И.С.Тургенев в современном мире: Тургеневские мифологемы и коды», выступил писатель В.В.Ерофеев. Он поделился своими мыслями о роли И.С.Тургенева в современном мире.

"Я очень серьезно отнесся к просьбе редакции «Огонька» обсудить юбилейные торжества Тургенева. Это было их предложение, но я к этому, действительно, отнесся серьезно, потому что я совсем недавно как-то углубился в нашего любимого писателя. Вы знаете, что он оказал очень сильное влияние и на Хемингуэя, и на ту литературу, которая, в свою очередь, сыграла еще большую роль в моем становлении. Получилось, что он как бы дед тех, кто на меня повлиял, и я просто вернулся к истокам, я обнаружил, что те ценности, которые мне дороги, зарождались именно в этом, я бы сказал, наиболее приличном с точки зрения общественных и политических взглядов писателе России. Тургенев - такой самый достойный, приличный человек. Это сложное качество в России, потому что мы всегда находимся под очень большим давлением разных обстоятельств - и политических, и семейных, и моральных, и метафизических, и надо всё это как-то совместить для того, чтобы не растерять себя, а, с другой стороны, совместить со временем.
Для меня Тургенев – пример человека, который остался верен себе, который раздражал даже царя-освободителя именно своим удивительно независимым поведением. Человека, который глубоко любил страну без всякого ложного патриотизма и при этом глубоко любил Европу и понимал ее, и чувствовал, и был знатоком не только литературы, но страны и быта. Я имею в виду Францию. Мне кажется, что это тот человек, который, наверное, был просто самым европейским по тесноте и по близости общения [с французскими писателями], с Флобером был, что называется, на «ты». С великим Флобером! Вот это переживание...
В моей жизни, сильно совмещенной с Европой, для меня Тургенев был личным примером этого незаметного мужества, невидимого героизма. Был человеком, который одновременно нашел возможность обозначить эпоху, я имею ввиду нигилизм. Я пришел к Тургеневу через «Отцов и детей» и был потрясен (каждый раз, перечитывая, читаешь по-другому) глубиной этого образа, в котором, между прочим, совместились самые разные психологические комплексы самого Тургенева. Хотел ли он туда пойти дальше с ними, хотел ли он, наоборот, отойти от них, но вот как все эти переживания, все эти сомнения создали такой глубокий образ.
Вообще писатель состоит из сомнений, в отличие от журналистов. Он должен подвергать себя сомнению. Сомнение - это и есть тот позвоночник, который необходим для утверждения стиля. А сомнение, которое является также и страданием, естественно, совершенно. Это свойственно даже другу- противнику Тургенева Достоевскому, то же самое было у него, но про Достоевского нельзя сказать, что политически он оказался человеком приличным. Некоторые заявления его абсолютно неприличны, очень сильно напоминают какие-то патриотические, ураганные высказывания других времен. У Тургенева почти нет ошибок, и в то же время он очень человечный. Этот инцидент с пожаром на корабле, который многих заставил сомневаться в его каких-то [качествах]… Когда человек талантлив, он получает особый заряд жизненного обеспечения, т.е. эта жизнь дается неслучайно, и беспокойство за эту жизнь возрастает с проявлением таланта. Всё не так просто, нельзя обращать на талантливого человека такое же количество среднеарифметического внимания, как мы привыкли, у него всё сложнее. Я не говорю, что можно всё оправдать в Тургеневе, я не говорю этого. Мне кажется, есть такие вещи - я беру сейчас моральные и бытовые категории - [которые нельзя оправдать]… Но мне думается, что Тургенев - невероятный счастливчик: он, когда надо, пострадал, когда нужно, кусал локти, когда нужно, был обижен вниманием, что называется... Какие-то люди, мало ему приятные, вышли на авансцену, ну и так далее, и так далее.
Мне кажется, что спор с Достоевским, спор с Толстым очень сильно были нужны для его творчества.
Вся его любовная драма тоже отразилась так, как должна была отразиться. Счастливая любовь – самая несчастная история для большого писателя … она присутствует, это так, но это есть исключение. По-моему, Розанов говорил о том, что счастливые семьи мешают писателю.
Если всё это, что я сказал, наложить на сегодняшнее время, то понимаешь, что Тургенев жутко раздражительная фигура из-за всего того, что происходит у нас, особенно в этом году. Раздражительная, потому что он говорит о том, что самое страшное, что может сделать писатель, это согласиться с властью, какой бы она ни была. Писатель может даже морально куда-то провалиться, он может сделать какое-то ужасное количество ошибок, он даже может написать что-то неудачное, но если он начнет брататься с властью, то не отмоется. И надо сказать, когда мне это пришло в голову, со мной случился такой странный случай. Мне предложили написать предисловие к книжке человека, сам человек предложил мне написать предисловие к своей книжке, и через две недели он стал министром культуры. Боже мой! Он не знал, я не знал. За всю историю моей литературной жизни я не видел более изумленных, непонимающих и недоброжелательных глаз у всех моих коллег: «Ты чего это министру культуры предисловия пишешь?». Всё что угодно, только не это.
Мне кажется, что представление о любви, стране, самое мне близкое, – тургеневское. Это разделение замечательной, красивой, очень талантливой страны с невероятно ей неподходящим, для ее качества и значения, коррумпированным режимом, который из режима в режим остается тем самым же режимом, в общем, опошляет представление о стране. Это - тургеневское. И когда в стране тяжело, то хочется опереться на Тургенева. Это представление, раннее для русской культуры, не первое, но раннее, о том, что писатель должен всё-таки находиться в двух или трех культурах, в двухкультурье, т.е. писатель, который не обращает глубокого внимания на другую культуру, не входит с ней в контакт, всё равно начинает грешить ложной этнографичностью и провинциальностью, уже совсем не ложной. Вот у Тургенева этого нет. У него есть тот самый лабиринт зеркал двусторонний, когда культуры, глядя друг на друга, дают возможность ему довольно глубоко понять человеческую природу и значение культуры и цивилизации, того, чего не понимает человек одной культуры. Это тоже для меня очень близко, т.е. просто родное. Для меня как автора «Русской красавицы» совершенно понятно, что так писать о любви, как Тургенев, никто не писал. Для меня это тоже было счастьем, что в нашей литературе есть такое глубокое переживание и ощущение необходимости. Есть ощущение независимости писательского дела от переживаний по поводу ужасов нашей общественной и политической жизни. Ангажированность не может переходить в полное слияние с писательским трудом, потому что иначе писатель становится раздраженным, горячим. Надо садиться за стол с холодной головой. Это пожелание, которое редко кто из русских авторов выполняет.
И потом, конечно, ощущение красоты жизни, когда приезжаешь в Спасское-Лутовиново. Ты понимаешь, что это был человек, который просто умел жить. Эта красота русской барской жизни, ощущение того, что мы вообще потеряли в жизни, это тоже очень важно.
Выстраивается большое количество пунктов, которые накладываются на сегодняшнее время; оказывается, что они во многом совершенно противоречат нынешним представлениям. В этом ничего удивительного нет, просто на горячих точках русской истории эти противоречия начинают дымить. Завеса такая возникает. Государство всегда лицемерно, во всех странах, тут удивляться нечему. Это мы от того, что у нас совсем плохое государство, становимся большими идеалистами, чем остальные. Это мы, как в детстве, все хотим космонавтами стать, а французы думают, может лучше стать хорошими бухгалтерами. Это потому, что у нас только космонавты могут что-то сделать, а там и бухгалтеру можно хорошо жить. Это тоже надо иметь ввиду. Здесь не стоит особенно удивляться тому, что этот конфликт существует. Тому, что государство обычно лицемерно, что диалог «государство - общество - личность» по своей форме - это монолог государства, с одной стороны, а, с другой стороны, или нежелание, или восстание. Никто не нашел идеальной модели, но у нас она настолько вульгарно-примитивна, что, естественно, просто вызывает гнев, и этот гнев очень опасен. Он поглощает писателя. У меня сегодня в «Огоньке» есть статья, не знаю, прочитали ли вы ее, что у нас с литературой полный швах. Я написал такое слово, потому что у нас сейчас полоса неплохой литературы, не хорошей и не плохой. Но неплохая литература - самое страшное, что может произойти с литературой. И там привожу в пример моего друга польского драматурга Януша Гловацкого. Януш замечательно, мне кажется, сказал, почему поляки не написали своего «Фауста». Они не написали своего Фауста, потому что слишком ненавидели царизм, русскую цивилизацию, или ее отсутствие, и весь пыл ушел в ненависть. У Тургенева этого не было, и это очень важно. Была дистанция, которая существует между даром, который надо защищать, и своей позицией. Мне нравится в Тургеневе, и это мне очень в нем близко, что Тургенев готов общаться со своими оппонентами и при этом иметь свое особое мнение. Он готов общаться. Потому что это еще одна великая русская привычка - не общаться с теми, кто имеет другую точку зрения, и отсюда невозможность вести диалог.
Конечно, самое страшное происходит с писателем на уровне славы, и мало кто умеет ее достойно нести, как корону. Неслучайно Достоевский в «Бесах», ну что вам говорить, как специалистам, там немножко иронизирует над нашим сегодняшним героем. Хотя сами знаете, какие между ними были отношения. Но славу трудно, трудно нести, потому что дело не в том, что ты знаменит, а в том, что ты становишься предателем тех друзей, которые тебе становятся неинтересны. Потому что ты вдруг увидел новые горизонты, и те, с кем ты учился, дружил, кого ты любил, с кем ты спал, вдруг становятся тебе не интересны. И тебя объявляют предателем за то, что тебе открываются новые горизонты жизни. Ты начинаешь видеть далеко, ты заглядываешь в Америку, заглядываешь в Китай, ты заглядываешь в ту же Францию, и ты меняешься, потому что с этим очень трудно совладать. У Тургенева этот процесс был очень сложным, потому что у него была большая слава, и не всегда все были им довольны в этой связи. Знаменитый человек не может быть бабским, мужским, детским и старушечьим угодником. Он вот неугоден по большому счету, он вот должен быть, а что неугодник - это никому не нравится.
Я вчера рассказывал моей жене Кате, что позавчера выступал на большом немецком собрании, я там довольно популярный писатель, в этом смысле есть что-то схожее с Тургеневым, потому что, как вы знаете, Тургенева больше всего переводили в Германии, больше чем в других странах. И вот когда мы пошли в ресторан, и я увидел, как люди бьются за то, чтобы сесть поближе ко мне, я подумал: боже мой, какой ужас! Это ощущение того, что тебе ведь надо как-то на это реагировать, люди теснятся, и надо говорить: вот этого посадить рядом, а вот этот пусть там подальше. Но это на маленькой площадке, а когда романы твои становятся всемирно известными, как у Тургенева, то, конечно, такие ощущения очень болезненны.
Я, конечно, на тургеневской стороне в этом печальном споре с Толстым. Мне кажется, что Тургенев со своей дочкой, и со своим вообще желанием создать из дочки свободного человека, безусловно, более прав, чем Толстой, и эти его обидные демократические ляжки… Боже мой, уж чего-чего, а нашей демократии так мало, то хотя бы на ляжках было бы немножко демократизма. Не в нашей стране шпынять за демократию, где такой маленький ресурс и демократии, и либерализма, и мы это ощущаем каждодневно; если еще за это шпынять, тогда что останется? Останутся какие-то мракобесы, что мы и наблюдаем.
Вы видите, что я лично, сам по себе, очень ценю Тургенева как какую-то помощь мне по жизни, реальную помощь. Я бы мог продолжать и дальше говорить, потому что ведь это не одноразово, это приходит и уходит на разных этапах жизни. А иногда от этого отталкиваешься потому, что ты видишь, что писатель слишком симпатизирует тому или другому герою. Я не говорю про Базарова, я говорю вообще и думаю, что ну не надо уж так прямо, давайте немножко подумаем, как лучше сделать… Но, с другой стороны, ты понимаешь, что это еще тот реализм, который еще не прошел через Джойса, еще не написан «Замок» Кафки, еще есть вещи, в которых есть наивность, иногда хочется по-другому посмотреть. Но это 19 век, в России только что крестьян освободили, еще рабство, еще совсем недавно написаны «Записки охотника» - это совершенно замечательное, просто замечательное [произведение], одна из жемчужин русской прозы. Поэтому просто нельзя требовать всего от человека, жившего в середине 19 века… Конечно, иногда хочется сказать: «Так нельзя, ты же мужчина, что ты там растекаешься», но ты понимаешь, что в 19 веке всё складывалось как-то иначе. И, наконец, вот этот инцидент с Гоголем, я имею в виду некролог и то, что Тургенев взял да из Петербурга отдал его в Москву, и напечатал, и полтора года, если что поправьте меня, там [в Спасском-Лутовино] просидел. У меня дедушка бухгалтер был, поэтому у меня на цифры хорошая память, и это тоже пригодилось. Как-то так сложилась жизнь у меня, что и это тоже пригодилось, тоже пошло, я имею в виду это противостояние. Я недавно был в Михайловском, тоже подумал, как там красиво, такая красота, как в Спасском-Лутовинове, сослали в красоту человека. Он должен был по дому встретиться с провинциальными девушками, поразмышлять. И здесь [в Михайловском] то же самое. Спасское-Лутовиново - замечательное место, замечательный музей. Конечно, это один из настоящих культурных центров России, рассадник просвещения и нашей цивилизации.
Наконец, и это, наверное, главное. Очень часто достается людям, которые имеют независимые взгляды. Они - пятая колонна, они все эти взгляды почерпнули на Западе или еще где-то - в Америке, у госдепа, райкома, обкома госдеповского… Вы знаете, эти взгляды, по большей части, пришли к нам из классической русской литературы, которая оказала влияние на тот же Запад, смешалась там, и еще непонятно, кто на кого больше повлиял. И поэтому, когда думаешь о том, как ты видишь свою страну, свою Родину, то мысли Тургенева совпадают с какими-то идеями о том, чтобы мы жили в свободной, процветающей, динамической, работоспособной стране, и это не имеет никакого отношения к каким-то заимствованиям, мыслям как какой-то имитации сознания. Кто не готов погрузиться в тургеневскую двухкультурность, ощутить наши невероятные культурные связи с Европой, тот, конечно, не способен понять те желания, которые связаны с нашим будущим. Ясно совершенно, и это беда, что примерно то же самое можно было сказать во времена Тургенева, ничего не изменилось. Лучшего ничего не случилось. Мы прошли через страшный период. Сейчас еще, может быть, [проходим], я не говорю про этот год, он особенный, но предыдущие годы были все же получше.
Тургенев – веха, показатель состояния страны, состояния ее морали, коррупции, таланта и так далее.
Перед вами сидит человек, который абсолютно никогда ничего длинного и последовательного не писал про Тургенева, но вот видите, собрался и сказал. Женщины знают, когда погружаешь что-то во что-то, я имею в виду что-то кулинарное, то это что-то пропитывается. Вот я пропитался Тургеневым, и поэтому моя статья в «Огоньке», она даже была не особенно полемична и направлена против того человека, которому я случайно написал предисловие, как вы понимаете. Но с другой стороны, вас всех ожидает то, что и полагается, - будет много лицемерия, не с вашей стороны, будет много трубадурства такого казенного, вот и всё. Но мне кажется, что надо просто любить Тургенева, а всё остальное воспринимать как государственную шелуху. Вот и всё.
Коробкина: Большое вам спасибо за ваше вступительное слово, за вашу речь, в которой вы выразили, высказали столько уважения к Тургеневу, сколько за все наши конференции мы не сделали, а у нас это седьмая конференция. Действительно, вы очень хорошо сформулировали всё то, что каждому из нас как бы мнилось, но не каждый мог сказать. Я бы сказала, что это вообще-то заявка на речь при открытии памятника Тургеневу. Мы надеемся, что такой памятник будет установлен на Остоженке, место там есть, действительно, возле музея Тургенева…
Ерофеев: Я думаю, вместо меня, я даже очень хорошо представляю, кто…
Коробкина: Но здесь у нас заведующая музеем Тургенева Елена Валерьевна Полянская. Общественность скажет свое слово относительно того, кто должен выступать.
Ерофеев: Я с удовольствием, я чисто практически скажу, что вы меня можете использовать в корыстных целях. Я с удовольствием, как говорил Толстой, с удовольствием выступлю и помогу, потому что у меня нет барьера с Тургеневым, никакого, это не против моих желаний. Поэтому вы как-то сформулируете, когда подойдет срок, ваши ко мне требования, и я постараюсь…
Коробкина: Начнем разговор с нашей аудиторией. Коллеги, пожалуйста, кто хотел бы задать Виктору Владимировичу вопрос или высказать свое мнение о статье, которую мы читали, и, я знаю, по-разному к ней отнеслись.
Я хотела бы спросить: «Ну что, не отмечать тургеневский юбилей, ведь всё равно будет много лицемерия, всё равно повернут не в ту сторону, в какую бы нам хотелось, или что-то сделать, что в наших силах, чтобы какой-то другой Тургенев, настоящий, предстал перед нашим изумленным обществом?»
Ерофеев: Вы задаете самый трудный вопрос на самом деле. Я так понимаю, что мы для этого и встретились, потому что всё это превращается из будущего в настоящее. Вот я посмотрел, как открывали памятник Александру I, и естественно, это всегда в России - за чей-то счет жить политически. Это и есть паразитирование на великих людях. Я скажу вам так: я считаю, мы все должны отметить юбилей Тургенева, потому что это наш любимый человек. Понимаете, если мы отмечаем, то - ну вот смотрите… У меня тоже есть приливы и отливы, были периоды, когда некоторые властные структуры ко мне относились с симпатией, присылали правительственные телеграммы в день рождения. Они состояли из лицемерных слов. Но я считал, что те друзья, которые приходили ко мне на день рождения, они же совсем не правительственные телеграммы. Надо просто отметить так, как юбилей любимого человека. Его зовут Тургенев. Ну так сделаем вот так, а если там кто-то там по-другому, если кто к нам присосется… Нет, надо обязательно отметить. Отмечали в более страшные годы Пушкинский юбилей 1937-го года, не забывайте, и всё равно сделали замечательно по поэтической стороне Пушкина…
Из зала: Позвольте мне внести предложение в связи с тем, что вы говорите?
Ерофеев: Пожалуйста, я вообще никакой не председатель вечера…
Выступающий из зала: Я обращаюсь ко всем сразу, не только к вам. Я уже предлагала Тургеневской библиотеке, и сейчас, в связи с тем, что вы сказали об этом погружении в атмосферу Тургенева, я вспоминаю о своем предложении: не просто читать Тургенева в библиотеке, а устроить прочтение нон-стоп в течение, скажем, суток, как это делают в Петербурге в музее Достоевского. Вот сутки читают, и это создает, действительно, очень такое живое, настоящее общение людей заинтересованных, возможность встретиться душою с автором. Очень много единомышленников вокруг этого возникает.
Ерофеев: Мне кажется, что если кто-то хочет читать 24 часа, пусть читает (из зала: пусть читает дома) нет, почему дома, можно на скамейке почитать. Я совсем не против этой идеи. Просто, кто не хочет, тот не читает, а кто… Зачем запрещать? Ничего плохого нет в том, чтобы почитать Тургенева. Иногда запоем, целую ночь что-то читаешь, это же не значит, что ты с ума сошел, это значит, что понравилось, и всё. Смотришь - уже 7 часов утра… Не так давно такое было у меня с Тургеневым. И, кстати говоря, там же масса всего интересного, можно сопоставлять. Тургеневские девушки, их развитие, куда всё это делось и к чему это привело. Масса есть того, что становится очень актуальным при обсуждении…
Мне кажется, было бы полезно выработать именно тот самый, как в 19 веке говорили, «венок памяти», какой-то такой, настоящий. Будет ли это какая-то книга, будет ли это красивое открытие памятника, или ещё что-то. Надо подумать и посмотреть, чтобы государство это не особенно испортило, а с другой стороны, чтобы мы могли выразить нашу любовь, потому что, действительно, нам очень нужен Тургенев. Это не просто прекрасный писатель, это то, чего нам очень не хватает. Тургенева нам очень не хватает."

 
  Copyright © Библиотека-читальня им. И. С. Тургенева 2013